 (Окончание. Начало в номере №12)
«День и ночь гуляла вся Пересыпь на веселой свадьбе моряка». В назначенный день и час мы с тобой поднимались по лестнице на второй этаж в помещение заводской столовой. В простом просторном зале стояли столы буквой П. Столы ломились от холодных закусок на любой вкус. Чернела осетровая и краснела лососевая икра, из растопыренных пастей селедок торчали пучки свежей зелени, куры были зажарены в яйцах, а яйца нафаршированы печеночным паштетом, И хоть свадьба не была еврейской, на столах возвышались горы фаршированной рыбы. А большой ассортимент, в равной степени как и количество спиртного, помножаемое на присутствие музыкантов, создавали атмосферу безудержного веселья.
В тот момент, когда мы зашли в зал, грянула музыка и продолжалась до тех пор, пока мы не остановились в полутора шагах от новобрачных. Наступила тишина. Ты протянула невесте огромный букет роз, обернутый и прозрачную бумагу, я дал жениху конверт с деньгами. Мы оба по очереди поздравили их. Они нам очень понравились, потому что были молоды, нарядны, счастливы и очень подходили друг другу.
Мой товарищ — брат жениха помахал нам рукой, и мы направились к нему. И познакомил тебя с ним и его женой. Они усадили нас рядом с собой и все время до начала торжества мы наблюдали приход гостей под звуки знакомой нам музыки. И только когда дядя невесты по линии отца возвестил о том, что все приглашенные уже собрались, и ждать больше некого, началось настоящее веселье. Тостам и пожеланиям не было конца. Потом зачитывали телеграммы родственников, которые по разным причинам не смогли оказать честь своим присутствием. «Горько!» кричали до хрипоты.
Ели, пили и танцевали с аппетитом. Ты танцевала только со мной. Три попытки трех кавалеров пригласить тебя, культурно провалились. И когда один из них пошел на четвертую, встал мой товарищ и отведя его в сторону от оркестра, что-то вдолбил в его пьяную голову. Потому, что хорошо знал меня и ту подкрашенную черным растворимым кофе самогонку, которую он и его отец, пыхтя и потея гнали всю ночь за неделю до свадьбы и пойла этого было неисчерпаемое количество. Предпочтение ты отдала только жениху. Ты танцевала с женихом, я с невестой. Мы не прошли и круга, когда вдруг, как по команде, гости перестали танцевать. Кружили только две наши пары. А когда музыка стихла, я поцеловал невесту в гипюровую перчатку, которая до локтя закрывала ее руку и подвел к жениху. Гости аплодировали, и ты вдруг обвила мою шею руками и крепко меня поцеловала. Очевидно, твой прилив нежности передался невесте и она, в полном смысле, повисла на шее у своего суженого. Гости от аплодисментов перешли к овации.
Обслуживающий персонал стал подавать горячее, а я почувствовал к нам повышенный интерес присутствующих. Мне стало не по себе, так как еще Исаак Бабель писал: «На первом месте сидели жених с невестой — это был их день!». И он был абсолютно прав. Я захотел уйти и поделился этой мыслью с тобой. Ты согласилась. Я достал десятирублевку и на белой ее части карандашом коряво написал: «Шаланды, полные кефали». Потом я подозвал к себе одного из снующих под ногами мальчишек и попросил его отнести купюру в оркестр. Мальчишка довольный получением такого серьезного задания, опрометью помчался к музыкантам. Кассу держал ударник, он посмотрел на надпись серьезно, со знанием дела и одобрительно покачал головой. Заказ ему подошел, равно как и достоинство банковского билета. И когда ритм-гитара запела столь знаменательную для нас песню, мы ушли, ушли не прощаясь. Еще некоторое время звуки музыки долетали до нас сквозь открытые окна заводской столовой. Живите долго и счастливо, жених и невеста! Мир вам, согласие и любовь!
Как-то раз ты захотела пройти по дороге, пролегающей параллельно пляжной полосе: от Лонжерона, через Аркадию и Большой Фонтан на дачу Ковалевского. И мы пошли не спеша, вдыхая соленый морской воздух и любуясь буйно цветущей зеленью. В Аркадии мы съели по порции мороженого, которое продавала толстая пожилая женщина, время от времени выкрикивая рекламный лозунг: «Кто не кушает пломбир, тот не борется за мир!»
Но вот Аркадия осталась позади, а промежуток между ней и 10-й станцией Большого Фонтана был безмолвен — здесь велось какое-то строительство: то ли это были работы по укреплению береговой полосы, то ли возводился новый ангар для хранения прогулочных шлюпок и морских велосипедов. Я запомнил, как ты указала на вершину склона и. коротко спросила: «А что там?», Я знал, что там раньше была воинская часть, вокруг которой на столбах была натянута колючая проволока и красовалась табличка «Запретная зона». Что там было сейчас, я не знал. Ты захотела подняться и посмотреть — мне было все равно — и мы поплелись по склону наверх.
Я шел чуть впереди, держа твою ладонь в своей. И когда мы прошли уже три четверти пути, ты резко потянула меня, я повернулся, и наши глаза встретились. Ты прильнула ко мне, и я долго с удовольствием целовал твои губы. Потом ты взяла меня за запястье и дернула легко, но настойчиво и мы ушли с тропинки в густые заросли кустов. Бог Эрот подбросил несколько сухих поленьев в костер нашей страсти. Ты еще раз как-то особенно на меня посмотрела, и я отвернулся. Над нами, стрекоча и жужжа, барражировали похожие на фантастические вертолеты глазастые, переливающиеся множеством цветов и оттенков стрекозы. По, тени, падающей в мою сторону, я видел, как ты поспешно сняла трусики и вложила их в свою джинсовую сумочку. Я повернулся к тебе и расстегнул свой широкий кожаный пояс, украшенный тяжелой железной бляхой. Но в это время где-то на небесах или на недосягаемом Олимпе с богом Эротом вступил в спор другой бог. Он требовал от нас жертвы для себя, и имя ему было Марс.
Я не успел удивиться, а ты вскрикнуть, а перед нами уже стояли трое сильно выпивших сопливых ублюдков, по всей вероятности, следивших за нами. Они были похожи на трех молодых, окрепших в родительских заботах зверей, жаждущих самоутверждения любой ценой. Они гнусно улыбались, переглядывались и противно облизывались, выдыхая сладковато-омерзительный перегар. Я схватил тебя за руку и с силой дернул. Я хотел поставить тебя за собой, но перестарался, и ты упала. Звери сделали движение, но я во всю силу своих легких крикнул: «Назад!». Это единственное слово возымело необходимый эффект, они замерли, и тень страха пробежала по ним. Переглядываясь друг с другом они морально поддерживали себя. Эта маленькая пауза дала возможность подняться тебе, а мне вытащить свой пояс. Намотанный на руку, с висящей на конце тяжелой хромированной пряжкой, он чуть-чуть охлаждал их пыл. Но я знал, что это не надолго. Мысли пулями неслись в моей голове в разных направлениях. Заставить тебя бежать, а самому остаться с ними? Нет, это не годилось. На своих каблуках-танкетках ты никуда не убежала бы. Сбросив их, ты не смогла сделать и шагу, так как земля вокруг изобиловала острой гранитной крошкой и битым стеклом. Звать на помощь было стыдно, бесполезно, да и ты не смогла бы. Ты была в шоке. Я, выросший на улице и усвоивших все ее законы, знал, необходимо выявить в такой ситуации заводилу и со всех сил первый удар атаки обрушить на него. Но эти трое молчали и потихоньку обходили нас, смыкая кольцо, а заводилу среди них я определить не смог. Все три удальца были с одного лица. И тогда я принял единственно правильное решение. Я знал, им нужна ты, они хотят тебя, а я камень преткновения, крепостная стена. Меня нужно разрушить, разорвать на куски, стереть в порошок, превратить ни во что. Не меняя положения тела, я со всей силой ударил стоящего справа врага пряжкой. Свист рассекаемого воздуха закончился глухим ударом о его голову, он вскрикнул и упал на колени. В тот же миг моя левая рука, сжатая в кулак, врезалась в голову впереди стоящего. Я метил в подбородок, но попал по зубам, как раз под нос. Красная пенящаяся слюна брызнула во все стороны, и он упал, высоко задрав ноги и закатив глаза. Доля мгновения разделяла кулак моего противника слева от моего виска, но он не успел — я ударил его своей бляхой раз, второй, третий, я бил его куда попало. По голове, по спине, по заднице, по рукам. Тот, кто получил удар первым, достал из заднего кармана джинс большой складной нож и, стоя на коленях дрожащими руками пытался его открыть. Неудержимая кровь бешенства хлынула мне в голову, и изо всей силы я ударил правой ногой по его рукам и, не давая опомниться, левой — по голове. Он упал ничком, а мы, крепко взявшись за руки, покинули это мерзкое место, чуть наставшее для нас роковым. Бог Марс принял нашу жертву.
В такси на заднее сиденье ты села рядом со мной. Я молчал, ты держала в ладонях мою правую руку и, изредка поднося ее к губам, целовала. Видавший виды одесский таксист ощущал многозначительность нашего молчания и то и дело поглядывал на нас в свое зеркальце. Любопытство не давало ему покоя, но задать какой-либо вопрос он так и не решился.
В гастрономе на Дерибасовской я купил шампанского на всю имеющуюся наличность. Получилось четыре бутылки. Было около пяти часов вечера, когда мы закрылись в моей комнате и сухие поленья, брошенные богом Эротом днем, запылали ярким пламенем в костре наших чувств. Нас было четверо — я, ты, шампанское и наша жаркая любовь.
Эта ночь была самой сладкой, самой дурманящей из всех наших ночей. И любила ты меня, забыв обо всем и не желая знать ничего, ничего кроме любви. В миг высшего наслаждения ты впилась в мою спину и разодрала кожу своими длинными ногтями, оставив пять глубоких царапин: две слева и три справа от позвоночника. Ты любила меня по всякому, и кое-что испробовала в своей женской жизни впервые. А я молчал, я был на верху блаженства, ибо знал — не красивых и богатых по настоящему любят женщины, женщины любят героев. И сегодня я был героем, ты сама всем своим женским естеством дала мне понять и почувствовать это. Только лишь когда небо стало светлеть и первый утренний холодок влетел в нашу обитель, бог Эрот уступил свое место богу Морфею, и мы заснули, крепко сжав друг друга в объятиях, заснули нагие и счастливые.
На работе я должен был быть к семи тридцати, а пробуждение пришло в одиннадцатом часу дня. Я вскочил и, опустив ноги на пол, понял, что опоздал. Подняв руки вверх, я потянулся, и царапины на моей спине дали о себе знать — обжигающая боль впилась в мое тело, и от неожиданности я ойкнул. Ты не спала. Ты всегда просыпалась вместе со мной, обняв меня руками, ты поцеловала меня прямо в пекущие ссадины и высокая волна страсти накрыла нас обоих и понесла, увлекая за собой в пучину, кружа и вращая нас до изнеможения...
Однако время, отпущенное нам судьбой, подошло к концу. Мы сидели в ожидании посадки на твой самолет в одесском аэропорту. Ты обещала писать, я — отвечать на твои письма. И конечно на следующее лето ты хоть на недельку должна будешь вырваться в Одессу, столь полюбившуюся тебе за эти тринадцать дней. Ты хорошо загорела, чуть похудела и стала старше. Может, старше ты выглядела из-за легкой грусти, чуть видимой паутиной покрывавшей твои глаза. А может, мне это просто казалось.
Ну, вот диспетчер назвал номер твоего рейса. Ты вскочила, достала из сумочки паспорт и билет, чмокнула меня в щеку и побежала. Твой паспорт и билет были в руках работника аэропорта, когда ты повернула голову в мою сторону. И вдруг твое лицо выразило озабоченность, ты рванула, сбивая оторопевших пассажиров и провожающих. Ты буквально подлетела ко мне и стала целовать. В один миг ты поцеловала меня раз сто или двести, а может и триста, и сказала одно единственное слово: «Спасибо!». Потом ты так же стремительно понеслась обратно. Я успел посмотреть на твои люксовые ноги, фигуру и еще некоторое время над толпой виднелись твои волосы, убранные в смешной задиристый хвостик, потом исчез и он. Я повернулся на каблуках и лавируя в беспорядочном людском потоке пошел к выходу, постепенно ускоряя шаги. Бог Эрот выпустил нас из своей сети.
Остаток лета, осень и всю зиму мы регулярно переписывались. Твои письма были полны любви и нежности. Читая их, я почти физически ощущал тепло твоей груди и жар твоих поцелуев. И лишь в марте я получил письмо, в котором ты сообщала мне, что твой сокурсник сделал тебе официальное предложение и ты не нашла нужным его отклонить. Далее следовала всякая белиберда, и я почувствовал, что письмо написано кому-то другому, а не мне и писала его не ты. На это письмо я не ответил, и мне ты тоже никогда не посылала писем.
Лето вспыхнуло рано, уже в первой половине мая открылся купальный сезон. На моей спине красовались пять полосок, три — справа и две слева от позвоночника. Но под действием ультрафиолетовых лучей южного солнца и соленой воды, они очень скоро исчезли. Мы были идеальной парой, отлично созданной друг для друга на один летний месяц, месяц июль.
Октябрь, 1990.
Бруклин, Брайтон-Бич
Джеф Хазан,
читатель журнала «Я
|