Уважаемая редакция!
Для всех нас эмиграция оказалась этапом довольно трудным. Но особенно тяжело она далась пожилым. Предлагаю Вашему вниманию:
РАССКАЗ ПОЖИЛОГО ЭМИГРАНТА.
Забыв про жизнь в истерике,
Живу, друзья, в Америке,
Осталася Россия за бортом.
Там в ней осталось прошлое,
Задавленное, тошное,
Что кажется теперь нам мутным сном.
И хоть здесь много пройдено,
Покинутая Родина
Ночами мне покоя не дает.
В душе все расклокочется,
Но мне совсем не хочется,
Поверьте, сесть в обратный самолет.
Был в полной я прострации,
Когда вдруг в иммиграции
Я понял, что с работой здесь ай-яй!
Куда б не обращался я,
Повсюду натыкался я:
— Вам, мистер, уж пора на SSI!
С борьбы день начинается,
Борьбою день кончается,
И к ночи на лопатках я лежу.
Не сантиметры — инчи тут,
И Фаренгейты детом жгут,
И слыша речь английскую — дрожу!
Но есть машина старая,
На ней с женою в паре я
Катаюся по shop’ам и друзьям.
А летом на экскурсиях
Всегда и всюду в курсе я
Всего, что происходит здесь и там.
Ни скуки, ни депрессии,
Живу я, в общем, весело,
И лишь к исходу месяца хоть вой!
Приходит от хозяина
Мне счет неузнаваемый,
И сердце наполняется тоской.
Чуть утро — просыпаюсь я.
И к спонсору бросаюся,
От возбужденья нервного дрожа.
Сомкнулись вдруг два берега,
Убьет меня Америка!
Спаси опять! Мол, режут без ножа!
Но лишь отправлю чеки я
Раскрою шире веки я —
О, Господи! Волшебная земля!
От берега до берега
Будь счастлива Америка!
И вместе с нею буду счастлив Я!
20 сентября 2005 г, Бруклин.
— Давид Саксон.
РАЗБОРКА
По знакомым улицам Нью-Йорка
Я иду осеннею порой,
И идет в душе моей разборка,
Разбираюсь я с самим собой.
Прохожу я авеню и стриты, —
Где полно сверкающих витрин,
Где прохожих тянет, как магнитом,
В полный изобильем магазин.
Но меня не тянет в магазины,
Не волнует никакая снедь.
Может, дни осенние повинны,
Может — листьев падающих медь.
Мне чужие речи безразличны,
Улицы в неоновом огне.
Знаю я, скулить тут неприлично,
Но сегодня очень грустно мне.
Вспоминаю я другую осень,
Там, где не бушует океан,
А река петляет между сосен,
Поутру укутанных в туман.
У меня сегодня день рожденья,
И змеей подкралась мысль вдруг.
Может, потому в душе смятенье,
Что пошел я в жизни лишний круг.
Но потом я вспомнил день прилета,
Мне бегут навстречу сын и дочь,
Сбился я, какой была по счету
Перед утром тем бессонной ночь.
По знакомым улицам Нью-Йорка
Я иду осеннею порой.
Не идет в душе моей разборка,
Я спешу, я тороплюсь домой.
Захожу — и удивлен с порога:
За столом родные и друзья.
Опоздал на юбилей немного,
И за это извиняюсь я.
А потом приятный звон бокала,
Пожеланья долгих, долгих лет.
И спокойно сердце биться стало,
И о смерти мыслей больше нет.
— Марк Жеребчевский, Бруклин
ЮРИЮ БУЛАХОВИЧУ
Завяжи на память узелок,
Чтобы вспомнить, он тебе помог
Моря синь и жар прибрежного песка...
Если заберет тебя тоска,
Вспомни белокаменный маяк
И девчат, что нас любили просто так.
Ресторанных оркестрантов шумный вой,
Нас обоих, мы хмельны с тобой.
Дерибасовскую, наших всех ребят.
Знаю, многих нет. Сном вечным спят.
Затяни потуже узелок —
Памяти зеленый островок.
17 сентября 2005, Бруклин.
— Джеф Хазан
Дорогие поэты!
В следующем номере, на поэтических страницах журнала «Я» мы будем воспевать красоту осени. Ваши произведения принимаются до 18 октября.
Здравствуйте, команда журнала!
Читаю воспоминания ваших читателей о Холокосте, и мне вспоминается рассказ бывшей узницы гетто, где ее две старшие сестры пачкали свои лица сажей и притворялись заразными больными, чтобы избежать изнасилований. Как на ее глазах пьяные немцы забили деда и многое другое, трагичное. Она в то время была маленькой девочкой, ребенком. Я тогда написал стихотворение об этих реальных событиях. Хотелось бы, чтобы молодое поколение не просто знало, а прочувствованно осознало, что пережили их старики. Если посчитаете нужным его опубликовать, буду признателен.
С уважением к Вам,
Тимур Варз, Бруклин
ПАМЯТЬ РАЗБИТОГО ДЕТСТВА
Я не помню: постель, кукол, игр в тепле,
Не дано было смеху раздаться.
Помню холод и страх и мечту о еде
И желание — не просыпаться.
Не забыть мне лишенья — болезни, битье
И сестер «маскарад» под старушек.
Как к пайку моему отдавали свое,
Со щепоткой оставшихся крошек.
Снится Беня, старик, что пас немцам коней.
Чем могла я ему помогала.
Помню вечер — орава нацистских зверей
Сапогами его затоптала.
Как молила я их деда Беню не бить,
Распростерла, в защиту, ручонки!!!
— Мы остались одни, попросил Беня пить
И умолк, прошептав слово — волки.
Ночь настала, осталась я в поле одна.
Обессилев, во сне растворилась.
Беня рядом лежал и остатки тепла
Отдавал мне, не чувствуя сырость.
За бараком — барак на расстрел увели.
В них двенадцать из нашего рода.
Наша очередь завтра, прощаемся мы,
Узники сорок третьего года.
Утром вывели всех. Руки вскинула мать
И, перед Богом, упав на колени,
Муки дочек, молила, все ей передать,
Но спасти жизни юных творений.
Вдруг мы замерли все, — где-то рядом шел бой!
И забегал фашист, заметался...
Помню хмурых бойцов, с непокорной слезой,
И рыдания тех, кто дождался.
Далеки те года, слава Богу, — жива.
Но болит изможденное сердце
Часто снятся: барак, лай и мамы слова.
И от памяти некуда деться.
— Тимур Варз.
Холокост
Нас сжигали в лагерных печах,
Заживо в могилах хоронили.
Но надежда теплилась в очах,
Мы ее на жизнь всегда хранили.
Праведная кровь еврейства
Может переполнить все моря,
Кто забудет гнусное злодейство,
Тот на свете, значит, прожил зря.
Мой народ-страдалец терпелив,
Вечный оптимизм неугасаем
Даже кровь невинную пролив,
Восклицает он с надеждою «Ле хаим».
Видно много времени пройдет,
Пока будем с палачами квиты
Вечно пусть живет мой родной народ.
И да сгинут все антисемиты.
Владимир Лубенский,
Бруклин
Зажгите свечи поминальные...
Зажгите свечи поминальные...
Шесть миллионов помяните
И реквием души печальный
В молитву сердца воплотите.
Зажгите свечи поминальные...
Дорогой памяти пройдите
И всех ушедших поименно
В своей молитве назовите.
Зажгите свечи поминальные...
За рядом выстроится ряд –
Замученных, расстрелянных, сожженных
И павших на войне солдат.
Их боли на себя примерьте –
И миллионы кровью обожгут.
А в нашей памяти печальной
Дорогу смерти вновь пройдут.
Они не долюбили, не допели
И весен не вдыхали аромат.
Их неуспокоенные души
Меж небом и землей кружат.
Зажгите свечи поминальные...
Ворвется в душу плач и стон...
По убиенным скрипка плачет,
И стонет колокольный звон.
И чудится на идиш, на иврите
И, как наказ, на многих языках:
Мир берегите, берегите!
Фашизма и войны развейте прах!
Зажгите свечи поминальные...
И совесть здесь свою проверьте.
Помните, что в черточке одной –
Вся жизнь от колыбели и до смерти.
Зажгите свечи поминальные...
Добрее будьте и терпимей.
И сам Господь отметит Вас
Своим присутствием незримым.
Зажгите свечи поминальные...
Всех поименно назовите.
И реквием души печальный
В молчания минуту воплотите...
— Анна Браверман
Прислушайся, планета, на мгновение —
Земля здесь стонет до сих пор.
О, Бабий Яр! Убийцам нет прощенья:
Им никогда не смыть позор.
Пройдут года и целые столетья,
Но не утихнет этот стон.
И болью сердца отзовется
Колоколов скорбящий перезвон.
Травинка каждая здесь плачет,
И птицы жалобно поют.
Реквием тревожный и печальный
Они по всей планете разнесут.
О! Если б камни говорили,
Поведали бы миру ад,
Что сеял враг над Бабьим Яром
Сверх полстолетия назад.
Такое полыхало здесь безумство —
Мишень живая — матери, отцы.
Навек с землею породнились
Поэты, музыканты и певцы.
Любить и целоваться не успели
Подростки под серебряной луной.
Разум до сих пор не понимает,
Как нелюди живут с такой виной!
С куклами и солнышком прощаясь.
Дети уходили в мир иной.
А мамы до последнего дыханья
Пытались их закрыть собой.
Они с друзьями больше не станцуют,
И «я люблю» не скажут, не споют.
Мысли о невинно убиенных
Огнем сердца и души жгут.
Все тело словно каменеет —
Кровь на камнях, как рана, запеклась.
Сердца от боли леденеют:
Здесь ужас дышит и сейчас.
Десятки тысяч жертв невинных
С живыми молча говорят.
Печально птицы, будто души
Над Бабьим Яром медленно кружат.
Болеть не перестанет, не утихнет
Кровоточащий Бабий Яр.
Как птицы, годы улетают.
Но не уйдет сентябрьский кошмар.
Трагедии кровавые картины
Будят и тревожат по ночам —
Они навек истории оставят
Глубокий незаживший шрам.
Осенним днем над кладбищем погибших
Клин журавлиный пролетит
И память растревоженным кошмаром
И вечной болью застучит.
Когда ж лучи свои косые
На землю грустно льет закат.
Мы голоса погибших слышим,
Они за жизнью все еще скорбят.
Нам страшно на полвека оглянуться —
Разумом безумья не понять.
Снова на земле-старушке войны:
Кровь проливается опять.
Черные тюльпаны прорастают
Из горя неуемного всегда.
Трагедия всю душу обжигает
И не затянет раны никогда.
КРОВАВАЯ ШАХТА
Безмолвная стоит здесь тишина,
Дрожит зажженная свеча.
Она распространяет легкий чад,
Здесь тысячи замученных лежат.
На этом роковом клочке земли
В страданьях тяжких и несносных
Евреи в мир иной ушли.
Здесь не сияют обелиски
И нет навечно занесенных в списки:
Большая братская могила
Заживо евреев схоронила.
Всем им судилось дикой смертью пасть —
Их поглотила хладной шахты пасть.
Хмелели, правя шабаш, палачи
Здесь, где теперь дрожит огонь свечи.
И, точно свечка, плавилась заря,
Стонала от бессилия земля.
По воле той чудовищной войны
Живые люди здесь погребены.
О, где же был ты, всемогущий Бог,
И почему людей спасти не смог?
И почему, я не могу понять,
Не смог убийц на месте покарать?
Да и потом не всех настиг их суд —
И как же до сих пор они еще живут?
Живут убийцы. Грезится им рай.
Ты хоть теперь им должное воздай.
Ведь стонет и сейчас земля!
Такого не видала она зла:
В ней долго люди шевелились,
Пока навеки с ней не слились.
И ей разверзнуться пришлось
От диких ужасов, что видеть довелось.
Всю скорбь земли в себе хранила,
В нетленность память превратила.
За что? За что? — спрошу я вновь и вновь —
Невинные евреи пострадали.
А дети, женщины и старики
Кому мешали?!
Все те, кто к смерти их причастны,
Возмездию пожизненно подвластны.
Съезжаются сюда со всех сторон,
Чтобы отдать земной поклон,
И поименно вспомнить матерей, детей и жен,
Всех, кто в кровавой шахте погребен.
Кто принял смерть
— страшней из всех смертей!
За то лишь только, что он был еврей!
***
Мелодия печальная и тихая
Здесь чудится не раз в ночной тиши,
Будто скрипка, скорбь свою великую
Льет для оборвавшейся души.
В большой печали здесь стоят,
Родных и близких вспоминают,
Память о павших ворошат,
На себя их муки примеряя,
И будто с ними умирая.
Холодный пот все тело прошибает.
Трагедия всю душу заполняет.
Все долго на свечу глядят,
Погибших ставя в длинный молчаливый ряд.
Безмолвная стоит здесь тишина.
О, будь сто крат ты проклята, война!
— Анна Браверман. |