 Окончание. Начало в прошлом номере.
Слушай дальше! Жили мы так припеваючи, пока кризис не случился. Дефолт который. Всем было не сладко, и по нам вдарило, конечно. Анекдот, знаешь? Про те времена? Звонит один банкир другому, спрашивает: «Алло, Вася, ты? Как дела?». Второй отвечает: «Хорошо». «Ой, извините», говорит первый, «я, кажется, номером ошибся...» Улыбаешься? Так это точно про нас. Витюха, чтобы контору нашу на плаву удержать, свои бабки в нее горстями кидал, как в топку. Машины продал, дом заложил... А я в стороне стоял, ухмылялся, была уже тогда у меня одна мыслишка, главбух, скотина, нашептал. Ну, с витюхиной помощью кое-как кризис пережили, и тут-то я и не прозевал свой шансик. Собрал акционеров, да и рубанул прямо: так, мол, и так, Виктор Сергеич виновен в нецелевом использовании средств, расхищении активов и прочее в таком же духе. У него, бедняги, аж речь отшибло, только все смотрел на меня. Будто не верил. А я несся, как по проторенной дорожке: генеральный директор спохватился только во время кризиса, испугался аудиторской проверки, бросился денежки назад вертать, да поздно уже было.
Собеседник, похоже, вычитал в моем взгляде нечто красноречивое, потому что потупился на миг, смешался.
— Не смотри на меня так, парень, не стоит. Все люди — волки, весь мир — большой сортир. Был бы у тебя похожий шансик, и ты б не прозевал. И нечего тут глазами сверкать. Честные мы только на словах, ты не лучше других, поверь мне. Все цену имеет, и благородство, и дружба, и честность, все. У каждого своя цена, но она есть. В общем, захотелось мне одному в банке паханом сидеть, и Витюху я таки задавил. Назначили проверку, вскрылось много всего — Витюха-то бабками, как своими, распоряжался, захотел — в дело вложил, захотел — очередной своей цаце шубу сосватал. Он-то знал, что в любой момент недостачу восполнит, стоит только парочку верных делишек провернуть, у него на это нюх был, я тебе сказал уже. Так что он даже особо и не маскировался — в открытую работал.
Мне стало противно.
— И что?
— Убрали его с поста, расследование началось, судебных приставов поналетело — имущество описывать. То, что осталось. Он со мной встретиться пытался пару раз, звонил, но я не откликнулся. Решил — пойду до конца. Все от него отвернулись, общие знакомые даже руки не подавали, а шалавы... ну, сам понимаешь, они шалавы и есть — стоило ему обезденежеть, как их сдуло, словно ветром. Так что, когда у него на этой почве чего-то с сердцем приключилось, — никого рядом не было. Бабок тоже, сам понимаешь. Свезли Витюху в обычный городской стационар, где он через два дня умер.
Он поставил паровозик на стол, зашарил руками по карманам, потом чертыхнулся вполголоса. Смотреть на меня он избегал.
— Клянусь, я не знал. Я видел, что Витюха пытается до меня дозвониться, но думал, что это все по поводу наших заморочек с банком. А он там подыхал один, понимаешь! Без лекарств, без денег, да и без помощи тоже — ты, наверняка, в курсе, как у нас в больничках медперсонал к обычным пациентам относится. К тем, что заплатить не могут. Кровать его в коридоре поставили, у разбитого окна — еще бы день, и Витюха вдобавок и воспаление схватил бы. Только не успел. А потом поздно было... Я как узнал... не поверишь, конечно... волосы на себе рвал! Похороны устроил по высшему разряду... гроб... памятник... только разве совесть этим успокоишь!!
Последнюю фразу он выкрикнул почти в полный голос так, что даже перекрыл шум перехода. На нас стали оглядываться. Впрочем, без особого интереса — ну, торгуются ребята слишком эмоционально, что с того?
— Поздно, батя, пить боржом, когда печень отвалилась, — пробормотал я скорее себе, чем собеседнику.
Однако он услышал.
— Ну, ты прав в чем-то. Но знаешь: одно дело друга подставить, а другое совсем — бросить его умирать одного. А он ведь на меня надеялся! Ждал до последнего... Э-эх, — он махнул рукой, — да что говорить! Подонок я и совершил подонство. Это-то меня и буравило постоянно. Так бывало прихватит иногда, кажется — вовек не отмоюсь! На кладбище к нему приезжал каждый год, букет клал, стоял, как положено, со скорбной рожей... И казалось мне, веришь, что каждый проходящий мимо человек так и норовит ткнуть в меня пальцем: «смотрите, он друга предал!» Да будь они прокляты эти бабки!
Вакханалия самокритики мне надоела. Я грубо оборвал его:
— Трогательная история. Одно только не понятно: причем здесь паровоз?
«Бомж»-банкир тряхнул головой негодующе, словно говоря: «нет, ну вы посмотрите, какой тупица попался!»:
— А я тебе о чем толкую! Как-то по пьянке в одном кабаке нажаловался я случайному собеседнику про свои горести. А это Каин и был. Если ты про него не слышал, объяснить будет сложно, кто он такой. Просто уясни для себя, что этот парень решает проблемы. Любые. И методы у него... — он крутанул в воздухе пальцами, — такие, что по второму разу обратиться — тысячу раз подумаешь. Он-то мне и предложил Исправника. Это не просто игрушка...
Его рука ласково погладила паровозик, потом неожиданно крепко стиснула так, что побелели костяшки пальцев.
— Осторож... — вскинулся было я.
— Не боись. Эта штука не ломается. Кто его сделал, когда — неизвестно. Каин сказал, что при нем уже шестеро Исправником пользовались, первый откуда-то из Европы его привез. То ли из Венгрии, то ли из Италии... не помню. Вещица вроде с виду неказистая, а вот такие проблемы, типа той, что я тебе расписал, решает. Легко и непринужденно.
— В смысле? — я даже растерялся.
— Все просто. Надо только в голове держать тот случай, который заново переиграть хочешь, да катнуть его пару раз, вот так... — он показал как, — и все дела. Как действует — не спрашивай, не знаю. Просто выходит задним числом, что в тот день, когда все закрутилось, ты по-иному поступил. Ну, вроде как второй шанс получаешь... А третьего не будет — Исправник по такому принципу работает: один человек — одна попытка. Потом чего хочешь с ним делай — по столу катай, об стену стучи... ноль реакции. А другому передаешь — снова работает.
— И ты что же? Исправил..? — недоверчиво спросил я.
Он хмыкнул.
— А то ты не видишь? Сработало, мать его через корыто! Только... лучше б не работало...
— Что-то не так?
— Все не так, едри тя в корень! Все! Как дело-то было? Вспомнил я тот день, ну, заседание совета, представил во всех подробностях и... того... катнул паровозик. Никаких внешних эффектов, я тебе скажу, ничего. Просто в голове помутилось немного и все... В себя пришел, плюнул — падла, думаю, не сработало! Купил меня Каин своими басенками, купил, как пацана. Сунул паровозик в карман, да и в банк засобирался. Спускаюсь вниз — машины нет... Думаю, что за дела? Уехал Сергуня, водила мой, бомбить что ли? Ну, погоди, гаденыш, вернись мне только..! Плюнул, пошел тачку ловить — и тут облом! Бабок нет! По карманам еле на метро наскреб... Приезжаю, а охрана меня не пускает. Не велено, говорит, личный приказ Виктора Сергеича. Кого?! Тут уж я озверел. Не зря в погранах служил, дети они все против меня — раскидал сопляков, наверх прорвался. А там — Витюха мой сидит и спокойненько так говорит: что ты, мол, Леха, ерепенишься? Все уже сто раз обговорено, долю я твою выкупил? Выкупил. Акции ты передал? Чего ж ты еще хочешь?
— В смысле? — не понял я. — Он что, живой теперь?
— Живее нас. Я потом кое с кем парой слов перекинулся, выяснил. Расклад такой получился: Витюха благополучно кризис пережил, состояньице потом еще приумножил, и однажды пришла ему в голову свежая мысля. А зачем, собственно, ему, такому умному и деловому, нужен какой-то там Леха? Все дело только тормозит, хватки у него — ноль. С чего бы он мне сдался? Ну, и начал дружок мой веселую игру. Втихаря выкупил мою долю, акции на себя перевел и однажды ясным утром указал своему старому другу-приятелю, сиречь мне, на дверь. Без копейки меня оставил, паскуда. Только то, что на мне было... и все. Даже хату мою забрал за долги — поперся я домой, а там печати висят. Такие дела...
Слишком уж все это было как-то фантастично, нереально, чтобы быть правдой. Я хотел было рассмеяться, пальцем у виска покрутить, сделать что-нибудь этакое, чтобы ему сразу стало понятно: не удалось тебе меня провести! Ишь, нашел мишень для розыгрышей. Но что-то в его облике заставило меня задуматься. Золотой «ролекс», ботинки от «Гуччи» и вдруг — обтрепанный плащ и грязная рубаха... как-то все это не вязалось друг с другом. А вдруг все правда?
— Вижу, не веришь. Не могу тебя винить, я бы тоже не поверил.
— Да нет, я...
— Не веришь, не веришь... В лучшем случае сомневаешься, куда бежать — в психушку или в ментуру. Только мне твоя вера без надобности. Я тебя предупреждал — надо оно тебе? Ты решил по-своему. Теперь думай сам. А если захочешь проверить — вот он, Исправник, бери. Так уж и быть, отдам за десятку...
Я задумался. Эх, Катька... Если б я тогда не вызверился на тебя, кто знает, где бы мы сейчас были. Помнишь, как мы мечтали: белое платье со шлейфом, лимузин метров в двадцать, Кипр, Майорка... Может, попробовать? Что я теряю..?
Леха неожиданно протянул мне Исправника:
— Подержи в руках, сожми... Говорят, помогает иногда.
Я, словно зачарованный, подчинился, взял из его рук паровозик, цепко обхватил пальцами...
— Папа, папа пришел! — звенел за дверью радостный детский голос.
Я повернул ключ и распахнул тяжелую железную створку. Тут же на меня набросился паренек лет шести, с гиканьем обхватил мою шею руками и, что было сил, завопил:
— Мама! Папка пришел!
Мой сын? Мой?
В прихожей появилась Катька. Я остолбенело уставился на нее. Она изменилась — немного располнела, перекрасила волосы. Но, черт возьми, как она прекрасна была сейчас вот такая, домашняя, в коротеньком халатике, румяная от кухонного жара!
— Привет! — в этом слове не было ничего наигранного, никакой искусственности, просто тихая, спокойная радость, что пришел домой ОН, что будет теперь весь вечер и никуда не уйдет.
— Папка, — снова обратил на себя внимание сын, — а ты купил мне паровоз? Ты обещал!
Я тряханул головой, отгоняя наваждение. Вокруг тот же переход, тот же неумолчный шум московской подземки. В руке — простая игрушка, под пальцами ощущается грубый, шероховатый пластик.
— Ну что? — спросил Леха. — Видел?
— Что?
— Вариант.
— Наверное... Точно не знаю. Я... я, пожалуй, возьму его...
Сзади донесся зычный голос, прямо-таки иерихонская труба:
— Дорогу! Дорогу!
Народ в ужасе расступался, пропуская плешивого торговца-южанина, нагруженного сверх меры здоровенными клетчатыми сумками. Девушка на изящных каблучках неуверенно покачнулась, оступилась и налетела на меня
— Ой, извините!
Инстинктивно я стиснул рукой Исправника — как бы не выронить...
— Катька! Катька...
В ответ — тишина. Спит что ли? Не рано? Еще десяти нет...
— Ты дома?
Я неуклюже скинул ботинки, бросил на тумбочку промокший плащ. Туда же полетела и свернутая трубкой газета, ключи.
Я прошел коридор, распахнул дверь в спальню. В общем, все было хорошо видно и так, но я зачем-то щелкнул выключателем. Свет вспыхнул неожиданно ярко, резанул по глазам. На широкой кровати, неряшливой, незастеленной, раскинув руки, лежала Катька. В ее спокойном и неподвижном лице не было ни кровинки. На пушистом ворсе ковра валялась пустая пластиковая баночка. В таких обычно продают лекарства. Я поднял ее, посмотрел этикетку — «Реланиум», понюхал. Пахло аптекой.
Руки у Катьки были холодными и неестественно твердыми. Я судорожно пытался нащупать пульс, уже зная, что это бесполезно. У изголовья, прямо на смятой подушке, лежала записка. Я схватил ее, поднес к глазам.
«Я не могу так больше жить. Ты никогда не сможешь простить до конца... Лучше я уйду. Ты станешь свободным, а мне уже давно все равно. Прости меня. Твоя Катя».
Господи! А это что? Тоже вариант... А ведь правда, и такой не исключен. Я вообще по натуре злопамятен, могу придирками кого угодно достать. Боже, Катька... Лучше б ты с фотографом осталась.
Нет уж! Пусть все идет, как идет. Исправлять старые ошибки — значит, плодить новые...
— У вас все нормально?
На меня обеспокоенно смотрела давешняя девушка. Немного испуганно... Красивые брови сведены домиком, в глазах — золотистые искорки от ламп-таблеток.
Я широко улыбнулся ей, кивнул:
— Теперь да.
И недрогнувшей рукой поставил паровозик обратно на прилавок:
— Спасибо, Леха. Но этот выбор не по мне. Извини...
Сергей Чекмаев. |