 Это было в действительности. Но это не документальное повествование. Автор был свидетелем описанного события и изложил свои субъективные впечатления, позволив себе лишь некоторые обобщения.
Николай видел сквозь окна в низких облаках, как торпеда взорвала корабль. Это была его победа, но радости не было. Беспокоил засевший в памяти человечек на высоко поднявшейся корме тонущего сухогруза, продолжавший стрелять из «эрликона». То, что он стрелял по самолету, сомнений не было, ибо струи трассирующих снарядов, как фейерверк, пролетали мимо, и тревога оказалась основательной: Николай почувствовал, как по хвостовому оперению торпедоносца ударила одна из горячих струй, и, почти в тот же момент задний стрелок сообщил по шлемофону, что хвост машины горит.
Николай приказал экипажу готовиться к посадке на воду и сообщить по радио координаты нахождения самолета. Ил-4 выскочил из облаков и, снижаясь, заскользил над волнами. Море было спокойно. От торпедированного корабля не осталось и следа. Все четверо летчиков были в спасательных жилетах и, когда самолет коснулся воды, выскочили наружу. И тут они увидели невдалеке перископ подводной лодки.
— Кто? Друг или враг? Если враг, то этот полет последний.
Широкие плоскости самолета еще некоторое время держали его на плаву, вместе с находящимися на них летчиками. Подводная лодка всплывала. Уже разрезая воду, поднималась рубка, и вдруг на мокром ее боку проявилась белая буква U... Немцы!
Самолет уходил под воду, но жилеты держали летчиков на поверхности, и они приготовили пистолеты.
Над рубкой показалась голова в морской фуражке, но тут же скрылась, и лодка, прекратив всплытие, вновь начала погружаться. «Во дела, — воскликнул Николай, — не нас ли они испугались!».
Еще не успев понять, в чем дело, летчики с удивлением услышали натужный рев авиамоторов, но не в воздухе, а в море, и со стороны уходящего к горизонту солнца, как вихрь налетели два катера МО.
Они еще на подходе открыли огонь по уходящей под воду лодке из своих маленьких пушек, а, пройдя над местом, где она только что скрылась, сбросили глубинные бомбы. Один из катеров развернулся и подобрал летчиков, а второй продолжал «трамбовать» море.
Когда катер с летчиками проплывал там, где недавно была рубка подлодки, на поверхности спокойного моря появилось темное пятно солярки и какие-то обломки. Моряки праздновали победу. «Значит, полет этот был не последним», — с радостью подумал Николай.
***
В яркий летний солнечный день весь коллектив авиазавода собрался на аэродроме летно-испытательной станции (ЛИС). Прямо на траве был установлен стол, покрытый кумачом, с большой вазой свежих цветов. Над столом растянули транспарант — «Сегодня мы выпускаем в небо первый послевоенный самолет. Это — большая победа нашего трудового коллектива!». Директор завода произнес короткую поздравительную речь. Духовой оркестр заиграл авиационный марш. Люди кричали «Ура!». У всех было радостное настроение.
Слева, со стороны цеха окончательной сборки, на летное поле грузовичок вытащил прекрасную серебряную птицу — ЯК-18. По серебристому полю крыльев, у центроплана, была нарисована оранжево-черная георгиевская лента, как на медали «За победу над Германией» и на ордене «Слава». Это был знак славной трудовой победы завода. Самолет красиво стоял на бетонной полосе, широко расставив колеса шасси и расправив крылья, имевшие форму перевернутой чайки. Ярко горели на солнце красный кок пропеллера и стекла фонаря над двухместной кабиной.
К самолету подошли начальник ЛИСа — высокий рыжий мужчина — и летчик-испытатель Николай Коротков. На нем были меховые унты, теплая телогрейка без рукавов, кожаные краги на руках и летный шлем. Ходил он вразвалку, крупно шагая на слегка кривых кавалерийских ногах. Орлиный нос, узкое лицо с глубокосидящими серыми глазами и волевым подбородком говорили: перед нами человек-орел.
Войну он провоевал в морской авиации командиром бомбардировщика-торпедоносца на Балтике. Имел большие боевые заслуги — 5 орденов, среди которых три ордена «Красное Знамя». Закончив войну командиром эскадрильи торпедоносцев, он в 1946 году был в звании подполковника, когда в Москве встретил своего бывшего командира полка, ныне генерал-майора. Встреча была очень теплой, и генерал спросил, не хочет ли Коротков сменить амплуа. Тот не понял вопроса, и генерал объяснил, что он сейчас работает на высокой должности в министерстве авиационной промышленности. Вчера ему сообщили, что на одном из авиазаводов есть вакантное место летчика-испытателя, на котором руководство завода и генеральный конструктор Яковлев хотели бы видеть настоящего боевого летчика, прошедшего войну. Завод готовится к выпуску нового учебно-тренировочного самолета ЯК-18 (это тебе не довоенные ПО-2 и УТИ, а новейший цельнометаллический моноплан).
— Если ты согласишься идти туда, то за тобой сохраняются все льготы кадрового офицера авиации, выслуга лет, право ношения формы и денежное содержание подполковника, но, кроме того, и высокий оклад испытателя, причем, отдельно за испытание нового самолета и отдельно за каждый полет на серийной машине. Но служба эта все-таки не военная. Поступишь в авиаинститут, станешь своим человеком на заводе, получишь квартиру в городе. Никаких боевых заданий и боевых полетов, никаких стрельб и бомбометания, никаких маневров и парадов. Для тебя, прошедшего испытания войны, это не очень опасная работа: гражданский специалист, но на особом учете. Согласен?
Николай посоветовался с женой и дал согласие. Генерал проводил их на Курский вокзал, и Николай с семьей уехал в Харьков. И вот теперь, перед глазами всего коллектива, он шел к своему первому гражданскому самолету, над рождением которого он напряженно работал последние три месяца.
Он стал своим человеком на заводе. Его знали в конструкторском отделе, в механических цехах, в лабораториях, в сборочном цехе и на летно-испытательной станции. Он видел будущую машину в чертежах, видел отдельные детали и узлы ее, познакомился с ее сердцем — двигателем, подолгу беседовал с Генеральным конструктором А.С.Яковлевым, часто прилетавшим на завод и вникавшим во все мелочи производства. Он усвоил главное: тысяча человек создают самолет, но полетит на нем только он. Только ему предстоит поднять в небо машину, которая еще никогда не летала. Поэтому он должен быть сверхбдительным и требовательным к себе и людям, работающим на заводе.
Да, красива и совершенна эта машина и по всем теоретическим данным должна хорошо летать, но научить ее летать должен он, летчик Коротков. Долгие три месяца он заставлял ее разбегаться по бетонной дорожке, но не давал взлетать: еще рано. Потом он безжалостно заставлял ее отрываться от полосы и вновь мягко ударяться колесами о бетон, и так вприпрыжку проходить всю длинную ВПП заводского аэродрома. Чувствовалось, что она уже хотела и могла летать, но он не верил ей: рано!
Покровительственно поглядывали на нее ее старшие братья, пассажирско-транспортные ЛИ-2, являвшиеся заводской собственностью и доставлявшие дефицитные материалы и сырье. Машина бегала по всему аэродрому, и он заставлял ее круто разворачиваться на земле — проверял работу рулей. Он бесконечно «катался» по аэродрому, разгонялся и тормозил — проверял тормоза. Замеченные им недостатки обсуждались в цехах и лабораториях, а некоторые становились достоянием Генерального, и он прилетал на завод.
Потом он поднимал ее в воздух и пролетал сотни километров на малой высоте. Потом — выше и выше. Потом перешел к фигурам высшего пилотажа. Делал «горки», крутые виражи, «бочки», «иммельманы», петлю Нестерова, «штопор». Круто пикировал и выходил из пике. Он стал одним целым с машиной. Она слушалась малейшего движения его рук и ног. Мотор, плоскости, фюзеляж, рули и шасси безотказно выносили перегрузки. И тогда Николай поверил: машина готова.
И вот теперь он идет к машине, на которой совершит демонстрационный полет на глазах ее создателей. Он должен показать им все, что она умеет. Он вспрыгивает на крыло и заносит ногу над кабиной. Начальник ЛИСа протягивает ему пачку поздравительных листовок. Он влезает в кабину и задвигает фонарь. Стартер взмахивает флажком. Взвывает мотор, и самолет двигается с места. Он набирает скорость и выезжает к началу взлетно-посадочной полосы. Здесь он на секунду замирает на месте, а затем легко и красиво бежит по полосе.
Люди на краю поля кричат «Ура!», машут руками и букетами цветов, оркестр играет марш. Самолет набирает высоту, разворачивается в крутом вираже, сверкает на солнце и проходит над зрителями. Летчик выбрасывает пачку листовок. Люди ловят их. Много смеха и радости. Люди радуются не только полету первого самолета, но и тому, что теперь на второй план отойдут и станут «ширпотребом» раскладушки, детские саночки и коляски, молокомеры для молочных ферм, т.е. все то, что до сих пор кормило коллектив завода несколько лет после войны. Теперь у завода есть изделие, оправдывающее его название — самолет!
Люди смотрят, как кувыркается в небе их первый самолет, как легко он совершает фигуры высшего пилотажа. Вот, с ревом выходя из глубокого пике, он взбирается на горизонтальную прямую на высоте в несколько сот метров и проходит над зрителями. Он долетает до конца аэродрома и там, вдруг резко сбросив высоту, садится.
Люди взволнованы: почему? Ведь программа показательного полета только началась, и почему он сел в конце аэродрома, а не в начале, откуда взлетел? Без команды, взвыв сиренами, туда помчались «скорая» и пожарная, побежали и люди...
Они застали Короткова сидящим на траве у колеса самолета. Лицо пилота было белым, как стена. Он смотрел на людей ничего не видящими глазами. Подъехал директор и приказал забрать пилота в заводской медпункт. Что же произошло? Догадки с самыми невероятными предположениями не находили ответа. Самолет закатили в цех, где сразу начался тщательный осмотр его. Позже Николай Коротков рассказал о случившемся так:
«Все было хорошо. Самолет полностью слушался меня, но во время выхода из пике, когда вся конструкция испытывает наибольшие перегрузки, внезапно послышались удары. Впечатление было такое, будто по двигателю бьют кувалдой. От ударов содрогался весь самолет. Как мне казалось, удары слышались спереди. Я сдвинул фонарь кабины и пытался со своего места посмотреть на двигатель справа, потом слева, но ничего не увидел. Приборы работали нормально, но при каждом ударе стрелки вздрагивали. Удары были ритмичны, что натолкнуло меня на мысль о выходе из строя подшипника вала двигателя, хотя причину такой поломки я объяснить не мог. Я чувствовал, что удары такой силы машина не сможет выносить долго и начнет разваливаться прямо в воздухе, я будто уже вижу: появляется все расширяющаяся трещина на крыле... Вот оно уже почти отделилось от фюзеляжа и самостоятельно «дышит» на встречных воздушных потоках, а самолет начинает падать, он больше не слушается рулей и я бессилен помочь ему и себе...
Прыгать с парашютом я уже не мог — он бы не успел раскрыться на такой малой высоте. Надо было спасть машину, а вместе с ней и себя. Я посадил самолет автоматически. Когда колеса шасси мягко ударились о поле аэродрома, мелькнула мысль: спасен!
Я не помню, как остановилась машина, как я чуть живой вывалился из кабины на крыло, а оттуда на траву. Не помню, как сорвал с головы шлем и как сел, опершись спиной на колесо... Казалось, все желания во мне потухли... Еще в воздухе я думал: посажу машину, надо хотя бы снаружи осмотреть винт и капот двигателя... Но эта мысль пропала, не знаю куда... Когда в поле моего зрения показалась наша заводская «скорая», я подумал: «Не очень опасная у меня работа, товарищ генерал. Вы были правы». Врач что-то говорил мне, но я ничего не слышал.
Все это было вчера, за ночь шок прошел. А сегодня утром ребята из лаборатории механических испытаний объяснили мне, в чем было дело. Одна из фасонных полос дюраля, покрывавших двигатель снаружи, лопнула в месте крепления ее шурупом, позади кока винта. Лопнула и разогнулась, как пружина, а оторвавшийся ее конец выпрямился и попал в лопасти винта. Вот эти удары металла о металл слышал я. Но что я мог видеть? Тем более что пока оторвалась нижняя полоса, а ведь могли оторваться и другие.
Но этого могло бы не быть, если бы строго по чертежам выдержали термообработку этих полос. Металл должен был сохранять после обработки нужную степень вязкости, а ее то и не оказалось. Не хочется кого-то обвинять (это не моя задача), но в термичке кто-то сделал лишнюю затяжку — жалко было бросить недокуренную папироску. Подумаешь, десять секунд больше или меньше — какая разница... Приборы — приборами, а человеческий фактор — не пустяк!
Еще во время ударов «кувалды» я подумал: вот это и есть мой последний полет. Нельзя судьбу искушать дважды: тогда в море еще была надежда на то, что наши координаты приняты и идет помощь (правда, она пришла в лице катерников, охотившихся за вражеской подлодкой и не знавших о нашей аварии), а здесь? Кто мне сможет помочь здесь, когда я один на один с самолетом? Никто.
Но тогда я был молод и холост, а сейчас у меня жена и двое детей. Да и что греха таить? Устал я от хронических (если так можно выразиться) опасности и острых ощущений. Значит, я не совсем орел, а, может быть, уже перестал быть им.
Пусть этот полет будет последним.
Леонид Квальвассер.
Подписи к фотографиям сделаны печатной машинкой «Мерседес», о приключениях которой мы рассказывали в прошлых номерах. |