Трижды рожденный

До войны дни рождения, особенно бармицвы, в нашей семье отмечались весьма скромно. Мама пекла праздничный пирог, на столе появлялась бутыль черничной настойки, отец произносил тост за наши успехи в школе, преподносились маленькие подарки. А если дата была круглой, к столу приглашали близких родственников, наших товарищей.

Но вот в июле 1941-го нашу Беларусь оккупировали немцы. Началось то, что вы уже слышали под названием Холокост — поголовное истребление евреев.

Сначала немцы расстреливали всех мужчин и подростков. В сентябре так расстреляли мужчин соседнего местечка Белыничи, среди них были и наши родственники. Каждый день наполнялся страхом: когда же наша очередь, смерть ходила рядом. Свирепствовали полицаи: запретили евреям общаться с белорусскими соседями, на одежду наклеили желтые звезды, закрылись магазины, лавки, трудно стало добывать питание.

Наступил холодный, дождливый октябрь. В окружающих местечках продолжались массовые расстрелы. А у меня была и своя собственная тревога: приближался день моего рождения, и как раз это должна была быть бармицва.

Предчувствие не обмануло меня: этот день оказался роковым для нашей семьи.

Было это 29 октября 1941 года. Из окна нашего дома мы видели, как из Белынич к местной управе прошла машина. Через несколько минут к нам пришли три жандарма.

— Собирайся, пойдешь с нами! — приказал отцу старший.

— Куда? — испугано вскрикнула мама — Куда вы его уводите?

— На кудыкину гору! — засмеялся тот и прикрикнул: — Живей!

Я не мог оставаться и просто смотреть, как уводят отца, побежал следом.

Возле управы стояла открытая грузовая машина, в нее затолкали отца и еще нескольких человек с нашей улицы. Среди них я заметил моего дядю Залмана.

Их увезли в деревню Стаи.

Я побежал в Стаи. По дороге повстречал знакомых белорусских селян, они жили неподалеку и часто бывали в нашем доме.

— Куды разогнался, Хоня? — спросил дед Влас. — Не в Стаи?

— Туды, — ответил я. — Шайтанов батьку забрал.

— Так, так, — кивнул он седой бородкой. — А еще кого?

— Дядю Залмана и еще мужиков с нашей улицы.

— То, значит, яны, — вздохнул он и перекрестился — не бежи, сынок, их ужо постреляли прямо на кладбище.

У меня сразу очугунели ноги, как стоял, так и сел прямо на дороге и заплакал. Селяне постояли, повздыхали и потопали дальше.

Не помню уже как, почти без сознания я дотащился до кладбища. Там уже никого не было, только на самом краю, за оградой, светился желтым песком свежий холм над братской могилой...

Долго я просидел возле того холма, очнулся только, когда завыл ветер, повалил снег, началась метель. Залепленный снегом с головы до ног, побрел я в свои Шепелевичи, и одна неотвязная мысль сверлила душу: как я скажу маме? Хотя мы, конечно, догадывались, зачем эти волки взяли отца: старшим из жандармов был житель деревни Стаи Шайтанов, он славился по всей округе своей жестокостью и невероятной жадностью, его дом был настоящим складом награбленного.

Уже совсем стемнело, когда я приволокся домой. И ничего рассказывать не нужно было, все и так было написано на моем лице. В эту ночь в нашем доме не спали.

На следующий день заявился к нам в хату полицай Макар Головков. Я как раз сидел за верстаком, чинил ботинки соседу.

— Ну-ка, подбей! — он вытащил из сумки и швырнул на верстак сапоги. — Да побыстрей, мне некогда!

Эти сапоги я узнал бы из тысячи, я знал на них каждую царапину, знал и колодки, на которых их тачал мой отец — для себя тачал, это его сапоги, в них он ушел на расстрел.

— Ну, долго мне ждать? — рявкнул полицай.

Я оцепенел, не мог оторвать глаз от лежащих на верстаке сапог, я видел только их и представлял себе, как этот гад стаскивал их с только что застреленного отца... или заставлял его разуться на краю ямы.

— Никак узнал? — весело ощерился полицай, поигрывая плеткой. — Ну, шевелись, шевелись!

— Не буду! —выдавил я, замотал головой и трижды выкрикнул: — Не буду! Не буду! Не буду!

Потом уже только закрывал ладонями глаза, когда он стегал и стегал меня плеткой, пока я не упал.

Это было первое мое испытание и одновременно подготовка к бармицве.

И вот, наконец, настал день моего совершеннолетия, бармицва, 15 ноября. Мама раненько утром обняла меня, поцеловала и сказала:

— Ты теперь глава нашей семьи, сынок! — и заплакала.

И вдруг я услышал тяжелый топот солдатских сапог на нашей улице. Промерзший булыжник гудел, как десятки больших барабанов.

Уже хорошо рассвело. Я осторожно выглянул на улицу — немцы.

Глянул во двор — и за огородами они!

— Что там, Хоня? — шепотом спросила мама.

— Немцы окружают улицу, — тоже шепотом ответил я, — что-то готовят!

Мама всех подняла, никто уже не спал, велела одеться. Собственно, мы уже привыкли спать одетыми, так что сборы были недолги.

Грохнула дверь, в хату ввалился здоровенный эсэсовец, приказал всем выйти на улицу.

Выгоняли из всех дворов сразу. Всех, значит... значит....

Толпу сколотили в колонну и под конвоем эсэсовцев с собаками погнали в конец местечка. Женщины несли маленьких на руках. Моя маленькая двоюродная сестричка Дорочка просила маму держать ее крепче, чтобы не убили прежде времени.

Впереди двигался отряд полицаев с лопатами. Лопаты у них на плечах, словно ружья.

С лопатами. Все, конец.

О чем я думал тогда, не помню. Понимал, что ведут на бойню, это и все понимали, и что жить нам осталось не больше часа, понимал, но какое-то оцепенение парализовало ум и волю.

Местечко осталось позади, сразу за ним — старый карьер, откуда раньше брали песок.

Колонну остановили.

Значит, здесь.

Офицер-эсэсовец и староста местечка Поляков Лявон остановились на краю ямы, о чем-то совещались.

Наконец Поляков подошел к колонне, стал одного за другим выдергивать людей, сбивать в отдельную группу.

Значит, не всех сразу, тех раньше... Людей много, начальство, видимо, решило, что яма маловата, на всех места не хватит.

Лявон выдернул из колонны меня и, как щенка, швырнул вниз, в карьер, к еще живым, но, можно сказать, почти расстрелянным — жить-то им осталось всего ничего, какие-то минуты.

И вдруг мама упала перед Лявоном на колени:

— Лявон! Хоню! Хоню, Лявон! Богом тебя прошу, Лявон!

А этот Лявон меня знал: мы с его сыном Петькой за одной партой сидели в школе, я ему частенько помогал делать уроки по математике, бывал у них дома.

Лявон молча постоял над мамой, повернулся к стоявшему рядом эсэсовцу, что-то сказал ему, оба засмеялись, и Лявон, так же, как и вбросил, за шкирку выдернул меня из толпы обреченных.

Вот так и прошла моя первая бармицва, я стал совершеннолетним...

Затем были страшные дни в Шепелевичском и Круглянском гетто, мама и все мои близкие были расстреляны, я случайно, и опять-таки благодаря маме, уцелел и оказался в партизанском отряде.

Я, наконец, народный мститель, у меня в руках оружие, я участвую в боях и походах, полной мерой плачь убийцам за отца и маму, брата, сестру, бабушку, за всех моих родных. Уже уничтожен Макар Головко — тот самый, что издевательски приносил мне отцовы сапоги, уничтожены и другие полицаи из той же команды.

Незаметно пролетел год. И событий за это время произошло много. Погиб командир моего первого партизанского отряда Иван Николаевич Суворов, буквально заменивший мне отца, погибло и много боевых друзей.

Местность наша для партизан очень неудобная: больших лесов нет, негде обосноваться на зиму, а зимы-то у нас суровые. В шалаше на морозе не очень-то отогреешься, да и доброго костра не разведешь: за два километра виден.

Посовещавшись, решили перебираться в район больших лесов, где уже действовали партизанские отряды бригады Жунина.

В сумерках группа из 9 человек, в которой проводником был я, отправилась в поход.

И вот 15 ноября, в день моего рождения, мы, наконец, вышли к небольшому поселку на берегу реки Друть, устроили привал — перекусить, немного отдохнуть и расспросить селян о положении в их районе. Леса как раз начинались на том берегу Друти, надо было перебираться, а река-то еще не стала, лишь по берегам был слабенький ледок — словом, проблема не из простых.

Я вышел во двор и вдруг увидел, что со стороны местечка Тетерин скачет большая группа кавалеристов, а мы уже знали, что там изменники-власовцы. Я крикнул товарищам, мы сразу стали отходить: слишком силы были неравны. Лес, к сожалению, был далеко, отходить пришлось по открытому полю, под огнем.

Первым был убит наш командир взвода, старший лейтенант Лагуткин — он чуть замешкался у изгороди. Пока добрались до спасительного леса, погибли Михаил Груль и Александр Дюльдин, тяжело ранены пулеметчик Михаил Богданов и разведчик Гавриил Владыко.

Я из того боя вышел невредим, — кто знает, может, потому, что было это в день моего рождения, 15 ноября. Можно с полным основанием сказать, что я в тот день 1942 года родился вторично.

Много потом было еще боев и походов. Моим новым командиром стал лейтенант Василий Шабусов. Мне повезло на командиров: сколько их было у меня — все прекрасные люди, я их очень любил, и они меня любили.

У Василия Ивановича я был ординарцем, во всех боевых операциях всегда был рядом с ним — до самой его последней минуты. Много было боев: громили немецко-полицейские гарнизоны, была рельсовая война, когда мы пускали под откос поезда, подрывали мосты, линии связи.

15 ноября 1943 года, опять-таки в день моего рождения, наша рота организовала засаду на шоссе Минск-Могилев. Командовал ротой Василий Шабусов. В район предстоящего боя прибыли поздно ночью, расположились вдоль шоссе, а по обе стороны выставили дозоры.

Кроме нас, в засаде участвовали и другие отряды нашей бригады, всех же в лицо не знаешь, поэтому были установлены пароли, чтобы в темноте не перестрелять друг друга. Все отряды эти пароли знали.

В ту ночь в дозор ушли неопытные партизаны, командиру было неспокойно, и он решил проверить, не уснули ли они там, всякое ведь бывало. Вот мы вдвоем и пошли по опушкам их проверять. Почему по опушкам? Немцы, пытаясь обезопасить большие дороги от партизан, вдоль шоссе вырубали лес, создали по обе стороны такие голые полосы, шириной по 200 метров каждая.

Стало светать. Сыпал мелкий снежок. Вдруг я увидел на правой стороне дороги двух человек в белых маскхалатах. У бойцов нашей роты таких халатов не было.

— Хоня, подойди к ним поближе, покажи пароль! — приказал командир. — Может, то хлопцы от других отрядов.

А пароль на тот день был такой: поднять над головой оружие горизонтально в пределах пяти раз, не более.

Я дважды поднял над головой свой автомат — никакого ответа. Двое тотчас скрылись в кювете за обочиной шоссе.

— Может, не заметили? — засомневался командир. — Подойди-ка поближе, покажи еще раз!

Подполз поближе, до шоссе оставалось не более пятидесяти метров, и только собрался повторить пароль, как оттуда донеслось:

— Хайль! Хенде хох!

Я полоснул в ту сторону длинной очередью, немцы ответили тем же.

— Отходи! — крикнул командир. — Я прикрою!

И залег, огнем своего автомата прикрывая мой отход.

Я подхватился, побежал к лесу, на ходу почувствовал, как обожгло правую ногу. Залег под деревом, открыл огонь, прикрывая отход командира. Он немного не добежал до леса и упал, сраженный насмерть.

К нам уже, на ходу поливая огнем, бежали фашисты. Я дал по ним очередь и бросился в лес. Нога болела все сильнее и сильнее, бежать было трудно. Спас меня снег — вдруг повалил густыми хлопьями, немцы потеряли меня из виду.

Добежав до густой сосновой посадки, заполз в нее поглубже, а снег все валил и валил, заметая мои следы. Я слышал крики преследователей, несколько пуль просвистело над головой, но лезть вслед за мной вглубь немцы не рискнули.

До вечера, занесенный снегом, я пролежал в посадке. Рядом, в трех километрах, была деревня Гатец, но я догадывался, что немцы непременно именно там будут искать раненого партизана. И не ошибся, впоследствии узнал, что так оно и было.

К ночи, окончательно обессилевший от потери крови и холода, я все же приполз в ту деревню и возле крайней хаты зарылся в стог соломы, немного согрелся.

Я полагал, что наши разведчики будут нас искать и этой деревни не минуют.

Утром я услышал голос разведчика Георгия Бажанова, разгреб солому, окликнул его. Меня отвезли в лагерь, наш фельдшер Вагин оказал мне первую помощь, однако нога опухла, возникла угроза гангрены и ампутации. Но спасибо нашим чудо-лекарям, которые почти без лекарств и инструментов спасли мне ногу — правда, я еще довольно долго прыгал на костылях.

Вот так прошел мой третий день рождения на войне, третья моя бармицва.

Хоня Эпштейн — узник гетто, партизан, участник ВОВ.