 Она родилась и выросла в Закарпатье, в селе Дубровка. Многодетная семья, живописная природа, горный воздух, жизнерадостные подруги — светлой, безоблачной страницей вошли в ее память детские годы. Закарпатье принадлежало тогда Чехословакии. В их большом селе, кроме нескольких семейств евреев, жили чехи, венгры, украинцы. И семья Золтана Родзнера пользовалась большим авторитетом у односельчан. Поэтому не удивительно, что отца Иоланы 15 лет избирали старостой села. К нему люди обращались с разными вопросами, проблемами, спорами. И знали: еврей Золтан даст верный совет, справедливо решит спор. Хотя в селе евреев было немного и оно не дотягивало до местечка, жители были оторваны от всей еврейской общины. Еще прадед Иоланы во дворе своего дома построил синагогу. Здесь молились не только евреи Дубровки, но и соседних сел.
Когда Иолане Либерман предложили быть свидетелем обвинения на общественном суде против фашизма, антисемитизма и терроризма, который состоялся в Еврейском центре Бенсонхерста в Бруклине, она сразу же согласилась. Хотя после окончания Второй мировой войны прошло уже 60 лет, Иолана все четко помнит, все, что ей пришлось пережить в гетто и самом страшном фашистском лагере смерти — Освенциме, помнит родных и близких, которые сгорели в огне Холокоста. И на всю жизнь черной отметиной на ее руке остался выжженный фашистами номер А-8086.
Пришел 1938 год. На Мюнхенском сговоре правители Англии и Франции отдали Чехословакию на растерзание Гитлеру. Через некоторое время Закарпатье заняла Венгрия. Положение евреев Дубровки почти не изменилось. Но Золтана уже не избирали старостой села.
Для евреев были введены разные ограничения. Но семью Родзнеров еще не загоняли в гетто. Намного хуже стало в 1944 году. Немецкие войска оккупировали Венгрию. В Будапешт прибыл Эйхман, чтобы «окончательно решить еврейский вопрос». И по железным дорогам Европы из Венгрии пошли эшелоны с евреями. Сначала местные полицаи погнали семью Иоланы и других мучеников в гетто города Мукачево. А оттуда — в Кошицу. Там уже их судьбой занялись немцы. Они загоняли евреев в вагоны-скотовозы, двери которых закрывали до самого Аушвица.
Люди задыхались, просили глоточка воды, голодные дети плакали. Конечно, никто не знал, куда и зачем их везут...
И вот, наконец, поезд остановился, люди вышли из вагонов. Перед ними открылись ворота Освенцима. А за воротами десятки бараков. Немного дальше дымились трубы какого-то сооружения. Потом новоприбывшие узнали, что это крематорий. Здесь сжигали живых узников. Около бараков что-то делали люди — страшные, иссохшие, в полосатой одежде.
У ворот и за ними стояла группа немцев в эсэсовской форме. Среди них выделялся своим ростом и повелительными указаниями офицер. Не успевал он слово сказать, как тут же немцы бросались выполнять указание. Потом Иолана узнала, что это был кровавый палач доктор Менгеле. Она не знает, почему сам Менгеле встретил людей из эшелона, в котором она приехала...
Немцы приказали молодым людям идти в одну сторону, а старикам и детям — в другую. Иолана, поддерживая мать, пошла вместе с ней. Рядом шли ее младшие братики, другие члены семьи. Немец стукнул ее по спине резиновой палкой и крикнул по-немецки: «Глупая корова, куда ты пошла!», и приказал повернуть в ту сторону, где шла молодежь. Потом Иолана узнала, что старики и дети через короткое время были сожжены в крематории. А молодежь решили еще использовать на пользу рейха. Через несколько дней после прибытия в Освенцим Иолане и другим узникам выжгли на руке номер. Теперь их вызывали не по имени и фамилии, а по номеру. Ежедневно их выгоняли не работу. Надзиратели смотрели, чтобы все работали в полную силу. А если фашистам что-то не нравилось, то беспощадно избивали. Особенно свирепыми были женщины-эсэсовки, плетка все время гуляла по спинам узниц лагеря. В ход шел и пистолет. А кормили пустым супом и куском эрзац-хлеба. Последняя военная зима пришла со шквальными ветрами и трескучими морозами. Узники замерзали на ветру. А работы не прекращались, причем гнали на работу узников и ночью. Все прислушивались к артиллерийской канонаде, которая все приближалась. В один из январских рассветов всех выгнали из бараков и в сопровождении немецких автоматчиков погнали за ворота. Шли целыми днями почти без остановки. Ночевали в каких-то конюшнях. Так немцы гнали узников пешком более двух недель. Многие падали от голода, холода, истощения. Их фашисты добивали. Уже в Германии, около города Нойштадт, они остановились, куда-то делась охрана. В город вошли советские войска...
— Меня как чешскую гражданку отправили на родину. Но Закарпатье перешло к Советскому Союзу. Таким образом я и стала советской гражданкой, — вспоминает Иолана. К сожалению, пребывание в лагере дало о себе знать. Иолана сильно заболела, полгода пролежала в больнице в городе Берегово, чуть не потеряла ногу, перенесла несколько операций...
Здесь, в Берегово, вышла замуж за Соломона Либермана — трудолюбивого парня, специалиста по обивке мебели. Родились и выросли два сына — Золтан и Иосиф.
Из Берегово пролег их путь в Новый Свет, в Нью-Йорк. Было это 27 лет назад. Уже давно нет в живых ее мужа Соломона. Но радуют сердце бабушки ее внуки. Майкл и Лион уже взрослые, а самый маленький — Соломон — еще учится в школе.
— На общественном суде над фашизмом, антисемитизмом и терроризмом я рассказала о том, что пришлось мне пережить, — говорит Иолана Либерман.
— Мое сердце разрывается от боли и горя, когда узнаю об очередных актах исламских террористов против Израиля. Я четыре раза была в этой замечательной стране, радовалась ее цветущим садам, ее славным людям. Нет, никогда палестинским убийцам не удастся достичь своих целей. Это говорю я, бывшая узница гетто и лагеря смерти, мать и бабушка.
...Она живет в Бруклине по соседству со мной. Часто я встречаю ее на пути на улице, в медофисе, а иногда она заходит к нам домой. Мы встречаем ее с удовольствием. Иолана особенно любит нашу десятилетнюю внучку Ребекку, обнимает ее, как родную. Жизнерадостная, хотя страшное прошлое дает о себе знать.
— Мне давно уже пошел девятый десяток лет. Хочется, чтоб наши дети, внуки и правнуки не пережили то, что выпало на нашу долю. Прошу Всевышнего, чтобы солнце мира и счастья над ними сияло всю их жизнь.
Манус Ядушливый. |
Он освобождал Освенцим
Много боев и сражений от Кавказа до Праги было на боевом пути незабвенного Анатолия Шапиро. Но этот бой вошел в летопись Второй мировой войны особой страницей. Штурмовой отряд советских воинов под его командованием в ночь на 27 января 1945 года внезапным ударом ворвался в лагерь смерти Освенцим. Он спас от уничтожения еще оставшихся живыми узников и не дал фашистам взорвать лагерь и тем самым скрыть от мировой общественности следы своих страшных преступлений. В январе прошлого года, когда прогрессивная общественность мира отмечала 60-летие освобождения узников Освенцима, Польское правительство наградило Шапиро самой высокой воинской наградой — Орденом Офицерской чести. Из-за болезни 92-летний Шапиро не смог поехать в Польшу, и орден ему вручил консул Польши в Нью-Йорке. В октябре 2005 года мужественный воин скончался. Но живет его боевая слава, живет его поэзия. Ниже — стих Анатолия Шапиро «Память об Освенциме» из его книги «Зловещий марафон», изданной в Нью-Йорке и Москве в 2005 году:
От костров и от газовых камер
Понемногу развеялся дым.
И весь мир содрогнулся и замер.
Ужас призраком замер седым.
Много раз перепахано поле.
Много раз пронеслись журавли.
Только призрак страданья и боли
Все никак не уходит с земли.
На послевоенной планете
В предрассветной тишине
В новом мире рожденные дети
Вдруг кричать начинают во сне.
Ощущаю их ужас, немею...
То наследье, как горькая соль...
Нестихающей раной своею
Переходит в нас прошлого боль!
Анатолий Шапиро
Дети печали, тоски...
Шесть миллионов евреев
Из жизни ушли навсегда.
Шесть миллионов евреев
Не вернулись сюда.
Многие — были дети,
Многие — старики.
Пожить не успели на свете
Дети печали, тоски...
Дети разрухи и пепла,
Дети бараков, печей...
Шесть свечей горящих, —
Шесть миллионов очей...
Марина Соломинская,
12 лет. Минск, Белоруссия
|